Алексей Людмилин: «Я отличил настоящую любовь от увлечений с третьей попытки»

              Его имя не нуждается в комментариях. Выдающийся дирижер, овеянный славой, опутанный талантом, он на пороге 70-летия точно знает, в чем источник вечной молодости.
              Не веря ни в гороскопы, ни в гадания и предсказания судьбы, я вдруг убедилась, что люди, родившиеся на старте весны, обладают особой, повышенной жизненной энергией, неистощимой работоспособностью и способностью мечтать. Так и хочется воскликнуть: «Рыбы-Рыбы, какие же вы фантазеры!» Однако у мартовских персон мечты и фантазии часто сбываются, преломляются в свершения, деяния и поступки. Путь заслуженного деятеля искусств России, лауреата национальной премии «Золотая маска», маэстро Алексея Людмилина яркое тому подтверждение.
              Встретившись, мы оба синхронно расчихались и раскашлялись, оттого из меня вырвался незапланированный вопрос:
              — Алексей Анатольевич, не правда ли, здоровье — это и есть счастье?
              — Я так не считаю. Не умею заботиться о здоровье, беречь нервы, не напрягать сердце. Почему вы спрашиваете? Вы что, не видели людей, которые утратили здоровье, потому что лишились работы, востребованности? Обычно здоровье резко ухудшается, когда человек выходит на пенсию. Мы так воспитаны, так устроены, что именно работа, активность придают жизненный тонус.
              — Дело в воспитании? Мне после ваших слов пришло на ум, как прекрасно проводят время западные пенсионеры. Они путешествуют, предаются разнообразным хобби, занимаются в кружках по интересам. Чем плохо отдыхать и развлекаться? Может, надо пересмотреть взгляды, научиться наслаждаться бездельем?
              — Мне это не подходит, я могу наслаждаться бездельем день, два, короткое время, но и в то время подспудно думаю о новой работе, в голове вертится, как можно продирижировать тем или иным произведением, как поставить ту или другую оперу. Вы нарочно меня провоцируете? По глазам вижу, что доподлинно знаете — в безделье ничего интересного нет, безделье отупляет.
              — Точно угадали, я та еще провокаторша. Собственно, я хотела начать разговор с вами с основ — детства, отрочества, юности, как обозначено в заглавии трилогии Толстого. Хотела узнать, как становятся дирижерами. Откуда у вас возникло желание заняться этой редкой, экзотической профессией?
              — Я — дирижер потомственный, мой папа был дирижером, а мама — оперной певицей. Сестра отца, моя тетя — балериной, мой дядя много лет служил главным художником Свердловского театра оперы и балета. И когда я в прошлом году выпустил в том театре оперу «Руслан и Людмила» Глинки, одновременно с премьерой открылась ретроспективная выставка моего дяди. Среди работ были те, которые я видел в детстве, помню. Естественно, меня с малых лет определили учиться музыке, игре на скрипке. Мама с папой развелись, с отцом я виделся не часто, поскольку он переехал в Пермь, его пригласили туда работать в оперный. А мамочке, как я теперь понимаю, досталось... Я ей доставил много хлопот, сильно мешал строить карьеру. Оставить меня было не с кем, мама брала меня с собой на все репетиции, спектакли и концерты. И довольно рано — в возрасте четырех лет — я сам стал артистом миманса. Дебют — роль мышонка из свиты Мышиного короля в «Щелкунчике» — поставил весь театр на уши, потому что сначала я носился по сцене галопом, неуправляемо, абсолютно тогда не понимал, что сцена — святое место, не испытывал страха сцены, публичности. После спектаклей меня частенько стыдили за то, что забегаю не в ту кулису, и все-таки занимали в новых постановках. Театр реально был моим вторым домом, недаром я в чужие гримерки заходил без стука, как к себе домой, порой в совершенно неподходящие моменты.
              — С четырехлетнего ребенка какой спрос?
              — Я был неугомонным шалуном, не просто ребенком, а сущим оболтусом. Однажды маму подставил так, что нарочно не придумаешь. У нее был сольный концерт — программа из романсов в филармонии. Она так готовилась, долго распевалась накануне, со сцены выводила своим дивным лирико-драматическим контральто нечто вроде «Темно-вишневой шали» или «Калитки», всю душу выкладывала в тоске и томлениях и обнаружила, что зал как-то неадекватно реагирует, не грустит вместе с ней, а улыбается и даже хихикает. Не сразу обнаружила, что я стою рядом на сцене и тереблю подол ее платья. Дождавшись, когда мама допела, я громко заявил: «Писать хочу и не могу найти, где тут туалет!» Публика грохнула, а маму больше не приглашали в филармонию, хотя она имела незаурядные вокальные данные, была красавицей.
              — Вы не представляете, как я ее понимаю и сочувствую. Сама рано разошлась с первым мужем, и моя маленькая дочка тоже такие «номера» выдавала!.. Например, одному моему поклоннику, с которым я не хотела встречаться, бросилась открывать дверь и радостно выпалила: «Дядьвить, а мама сказала, что ее дома нет, и спряталась от тебя в ванной». А другому, который, наоборот, нравился, доложила: «Андрей, а к маме дядь Витя приходил, дал мне розы и пошел к ней в ванну». Возникала путаница, как в опереточном сюжете, и страсти бурлили нешуточные по вине ребенка. Кстати, я обеих своих дочерей определяла в музыкальную школу, но не сумела заставить доучиться, получить музыкальное образование — на то недюжинная сила воли требуется, неусыпный контроль, а мне было некогда, то романы, то работа. А вас заставляли, или вы сознательно стремились овладеть музыкальной грамотой, сольфеджио, техникой игры? Ведь именно занятия музыкой превратили вас из шалуна в принца, образумили и дисциплинировали, я правильно понимаю?
              — Правильно. Сначала я ненавидел и скрипку, и фортепиано. Другие-то мальчишки лазали по чердакам и крышам, гоняли мяч, а меня заставляли упражняться с инструментами изо дня в день, непрерывно. Но постепенно стало получаться, я сам удивился, когда сумел с листа, по нотам, которые впервые вижу, играть так бегло, будто много дней тренировался. Первые успехи окрылили, не побоюсь этого громкого слова. Я почувствовал, что музыка — особый, отдельный, бескрайний, как космос, мир, и стал разучивать пьесы, которых мне в музшколе не задавали, начал играть для себя с тем же увлечением, как другие читают, запойно. В 14 лет меня приняли на работу в оркестр Свердловского театра, где я был самым молодым. Кстати, ни до меня, ни после в том коллективе не было 14-летних артистов.
              — Могу себе представить, что в Уральскую консерваторию вы поступили легко, в прямом и переносном смысле играючи. А зачем вам понадобилось впоследствии поступать в Ленинградскую консерваторию?
              — Хотелось дальнейшего развития, совершенствования. Свердловскую консерваторию я окончил по классу альта, а в Ленинграде учился на факультете оперно-симфонического дирижирования, в классе уникального, легендарного Арвида Янсонса. Он ушел из жизни довольно молодым, не выпуская дирижерскую палочку из рук, — скончался от сердечного приступа во время концерта, управляя оркестром на концерте в Халле.
              — Вот вы сказали, и теперь это не уйдет из моей головы. Другой замечательный, выдающийся маэстро Арнольд Кац меня уверял, что дирижер — очень полезная для здоровья профессия. Дескать, заставляет двигаться, выплескивать в оркестр энергию, которая тотчас восполняется, ее дает реакция зала, слушателей. А, оказывается, во время дирижирования возникает такое мощное напряжение, что сердце может лопнуть... Впрочем, я всегда полагала: ничто настоящее, ни одна творческая задача не достигается без колоссальных эмоционально-психологических, интеллектуальных и духовных затрат. Извините, что перебила. Вернемся в Питер, вернее, в советский Ленинград.
              — В советском Ленинграде на тот момент, когда я туда приехал, существовала высокая концентрация лучших, гениальных музыкальных педагогов и дирижеров страны. Разумеется, учился я, параллельно работая. Начинал солистом оркестра в Мариинском театре, дослужился до руководителя группы альтистов, а далее был ассистентом у Юрия Темирканова, у Валерия Гергиева и многих других, как вы, журналисты, любите выражаться, знаменитых дирижеров.
              — Вот повезло-то!
              — Повезло? Нет, это не везение, я вообще не верю в везение, никогда на него не рассчитываю. Я верю в труд, да и то иногда вложенный труд не дает предполагаемого результата.
              — Ваша деятельность имела более чем достойные результаты, возблагодарилась. Чего стоит одно лишь долгое плодотворное сотрудничество с Мстиславом Ростроповичем, многочисленные и знаменательные гастроли чуть ли не по всему миру. Хорошо, не буду употреблять неточное определение «везение», назову это адекватной труду и таланту востребованностью. И, отталкиваясь от вашего сегодняшнего благополучия, хочу спросить: испытывали ли вы когда-нибудь некоторый недостаток, нехватку денег?
              — Нехватку? Хм, конечно, я и нужду испытывал. В Свердловске получал 80 рублей, а в Мариинке зарплата была 200 рублей, но за съем неблагоустроенной квартирки в полуподвале отдавал 50 рублей, платил алименты и налог, так что привычным делом было ходить пешком с пустыми карманами, позволять себе либо обед, либо ужин. Для меня это было не важно, никогда не переживал из-за отсутствия денег, увлеченность работой, музыкой, общением с единомышленниками все искупала. Да и сам Петербург, его атмосфера. Впервые большие деньги — 3000 рублей — я получил в 1973 году на гастролях в Америке. И купил на всю ту сумму прекрасный, редчайший по красоте звука инструмент — альт из коллекции композитора Н. А. Римского-Корсакова. Кстати, знаете, где располагался мой ленинградский полуподвал?
              — Где?
              — Напротив синагоги. Каждое утро там собирались толпы. Как в анекдоте: «Простите, не знаю, о чем вы говорите, но ехать надо». Это был тот период, когда только-только разрешили эмиграцию, репатриацию. Время жуткое. Не забуду, как в театре на собрании устроили обструкцию музыканту оркестра Раулю Данильсону, подавшему документы на выезд из страны. Чего ему только не вменили в вину, не приписали! А у бедного парня даже футляра для скрипки не было, я ему на прощание подарил свой, а сам потом долго носил свой альт завернутым в тряпочку. И представьте, встретил Рауля спустя лет 20 в Венесуэле, куда мы с супругой Татьяной Николаевной ездили навещать мою тетушку.
              — Рауль вас отблагодарил за футляр?
              — Рауль выглядит таким же грустным, каким уезжал, все так же еле сводит концы с концами. Да и вообще, я знаю очень мало людей довольных тем, что эмигрировали. Несмотря на то, что мой сын живет в Канаде и моя вторая жена с дочерью живет в Австралии. Она, кстати, и не стремилась эмигрировать, просто случилось так, что вышла замуж за австралийца, отличного парня.
              — О, браво! Хвалю, что вы лестно отзываетесь о человеке, который почти что соперник. Да и вообще ни о ком еще дурного слова не сказали, хотя имеете полное право сетовать и негодовать. Мне самой неприятно, что с вами в свое время дурно, жестоко, несправедливо обошлись в нашем оперном театре, где вы служили главным дирижером 11 лет, осуществили более 30 значительных постановок.
              — Зачем ворошить, тем более что «иных уж нет, а те далече»? Естественно, мне дорог этот театр. Я приехал в Новосибирск в 1989 году, когда оркестр уже год был без руководителя со всеми вытекающими последствиями. Безвластие вызвало расхоложенность, разболтанность. Кроме того, в тот период народ перестал ходить в театр, все митинговали, челночили, торговали. Перестройка! Я согласился на предложение возглавить оркестр, потому что имел четкий план, имел пример Гергиева перед глазами и хотел, чтобы НГАТОиБ стал второй Мариинкой, завоевал свою нишу на международном рынке. И я этого добился — театр начал активно гастролировать, потому что премьеры выпускались конкурентоспособные, на достойном художественном уровне. Вы не представляете, чего мне стоило добиться, чтобы оперы Верди и других великих итальянцев, немцев, французов исполнялись на языке оригинала, как это делается во всем мире. Доходило до того, что меня упрекали в ненависти ко всему русскому.
              — Правильно, не устаю констатировать вслед за Пушкиным, что люди ленивы и не любопытны, добавляя — они еще инертнее, чем инертный газ. Это вам постигать и добиваться интереснее, чем бездельничать.
              — Дошло до того, что я слег, заболел, мне поставили онкологический диагноз, фактически приговор. И потрясающий человек, хирург Константин Вардосанидзе, глядя на меня своими огромными печальными глазами, изрек: «Стадия операбельная, но риск есть. Риск есть всегда. Решайтесь». Я решился, он меня спас. Кстати, и когда я уходил из оперного, стресс чуть не довел меня до фатального исхода — два инсульта. А вы говорите — полезная профессия.
              — Не я, Кац говорил, светлая ему память. А я знаю имя человека, который вас спас. Имя очаровательной женщины, вашей жены. И догадываюсь, почему она вас в вас влюбилась. Открою вам тайну, которая, может, и небольшая тайна, не top secret, — многие женщины города имели на вас виды, когда вы, холостой и импозантный, приехали в Новосибирск. Теперь вы откройте мне тайну — почему влюбились именно в Татьяну Николаевну? Ведь не только из-за красоты?
              — Не буду преуменьшать значение, влияние женской внешности. Внешность чарует в первую очередь, на мою жену и Ростропович заглядывался, пускал слюни.
              — Имея рядом Галину Павловну, которая в свое время была потрясающе красива, и всегда была очень властной, очень сильной.
              — Вишневская поцелована Богом, у нее, помимо потрясающего голоса, потрясающая врожденная культура пения. Я знаю только одну певицу в мире, которая может с ней сравниться, — это Вероника Джиоева. Советую и вам, и всем не пропускать возможности ее слышать, слушать.
              — ОК, спасибо за совет. И все же возвращаю вас, Алексей Анатольевич, к теме любви. Для вас как для творца важна, нужна любовь, состояние влюбленности?
              — Это риторический вопрос? Для вас же очевиден ответ.
              — Для меня принципиально важен ВАШ ответ, поскольку не перестаю восхищаться вашим браком с Татьяной Николаевной. Женщинам свойственно относиться к мужьям эгоистично, а она к вам относится самоотреченно.
              — Вы заметили?
              — Да это невооруженным взглядом видно!
              — Ладно, вот не собирался говорить о любви, а вынудили, проняли. Конечно, сначала я был пленен ее красотой, я испытывал увлечение. У меня до встречи с Таней было два брака и два развода, не юноша, меньше всего стремился связывать себя узами, кандалами нового брака. Но Татьяна стала для меня настоящим другом, человеком, с которым я мог поделиться абсолютно всем — сомнениями, планами, восторгами, огорчениями. Я вдруг разглядел, что она невероятно, не по-женски умна, а потом открыл в ней качества, которые у меня начисто отсутствуют. Она сама организована и умеет всех вокруг себя организовывать. Она умеет заботиться незаметно, ненавязчиво. Я первые годы, разумеется, говорил ей комплименты, но ни ей, ни самому себе не признавался в том, что люблю. И не сразу осознал, что не могу жить без этой женщины, которая нужна, как воздух. Понимаете, настоящая любовь познается с годами. Я думал, что люблю, когда женился в первый и во второй раз, а научился отличать мимолетное увлечение от любви с третьей попытки. Таня вошла в мою жизнь со всей ее семьей, ее родственники стали моими. Вы не представляете, какая у них дружная, хорошая, достойная семья! Вот недавно, 23 февраля, я попал в автокатастрофу — на мою машину наехал грузовик.
              — Как? Вы только что перенесли аварию и не лежите спокойненько, а бесконечно репетируете, выпуская премьеру?
              — А-а, ерунда, пара ребер сломана, ушибы и царапины. Это капот в хлам разбит, машина ремонту не подлежит, а у меня заживет. Так вот первым, кому я позвонил, когда не мог выбраться из авто, был Танин брат, и он немедленно приехал, чтобы помочь. Ее брат — мой брат, ее сестра — моя сестра. Обожаю свою тещу, как родную маму. Мы — клан, это уже вне сомнений, без обсуждений.
              — Опять меня тянет воскликнуть «повезло», но удержусь. Спрошу о родине. Вы уже 23 года живете в Новосибирске, примерно столько же прожили в Питере и Екатеринбурге. А какой город считаете родным?
              — Свердловск. Времена не выбирают, и родину не выбирают.
              — А вам хотелось бы сбросить один-другой десяток лет?
              — Нет. Зачем? Опять провоцируете?
              — Опять. Я рассчитывала, вернее, очень хотела именно это от вас услышать, потому что сама не хочу быть ни на один день моложе. Ни от одного, даже самого трудного и горького прожитого мной дня не отрекаюсь. Я пришла к убеждению, что человек, который занимается своим делом, с возрастом становится увереннее в себе и счастливее. Ну, подумаешь, седина и морщины, зато мозги на месте, и в целом все равно обретений больше, чем потерь. Вот вы что, кроме постановок, премий и гармоничного супружества, причислили бы к обретениям своего сегодняшнего возраста?
              — Я пришел к вере в Бога, укрепился в вере. Думаю, моя бабушка, которая была очень набожной, там, на небесах, сейчас за меня очень радуется. Моя вера выражается не в том, чтобы постоянно ходить в церковь, а в том, чтобы постоянно держать отчет перед Господом, верно ли поступил, верно ли, по заповедям прожил день. Есть знаки свыше, которые надобно понимать. А наша духовная энергетика слаба, оттого люди безразличны друг к другу, они опустошены. Труд души столь же необходим, сколь труд насущный, приносящий хлеб.
              — У меня прямо сердце стиснуло от вашего признания, Алексей Анатольевич, оттого, какой вы мудрый и благородный. Я желаю вам того, от чего вы в начале нашей беседы отказались, — здоровья. Живите долго, всех вам радостей земных!

Ирина Ульянина, «Новая Сибирь», 16.03.2012

< предыдущая статья | все статьи | следущее статья >